shkolaw.in.ua 1 2 ... 12 13
Верейская Е.Н.


Три девочки

Часть первая

Глава I.
Наташа переезжает на новую квартиру и знакомится с Люсей и Катей. Странности доктора...
Когда Софья Михайловна пришла домой и сообщила, что нашла, наконец, комнату, на которую стоит обмениваться, Наташа первым делом спросила:

— А девочки в квартире есть?

Софья Михайловна ответила:

— Я там видела двух девочек, и как раз твоего возраста.

Наташа кивнула головой.

— Это хорошо. Потому что я люблю общество.

Отец и мать засмеялись.

— Ничего нет смешного! — возмутилась Наташа. — Что это за квартира, где одни взрослые, как у нас?

— Одни взрослые, — повторил отец, — да и те... — и он сделал такую гримасу, что Наташа громко расхохоталась. Никто не умел делать таких изумительных гримас, как Леонтий Федорович — Наташин отец. Это не были просто смешные или уродливые гримасы, — нет, они всегда выражали именно то, что он в данный момент хотел сказать словами. И сейчас Наташа поняла сразу папину гримасу.

Софья Михайловна также засмеялась и сказала:

— Леня, ну почему ты юрист? Тебе надо было на сцену

— Юрист тоже должен быть немножко актером, — ответил Леонтий Федорович, потом притянул к себе Наташу, посадил ее на колени и сказал жене: — Ну, рассказывай, какую нашла комнату.

Через несколько дней они переехали. Новая комната была очень большая, светлая, с широкой стеклянной дверью на балкон. Когда расставляли мебель, было очень много споров, куда что поставить. Наташе непременно хотелось иметь свой собственный, совсем отдельный уголок, и она доказывала, что лучше всего отделить его огромным папиным книжным шкафом и буфетом. А папа уверял, что тогда ему невозможно будет подойти к своему письменному столу, и в лицах изображал, как он с трудом лезет в узкую щель между буфетом и столом. Мама с Наташей смеялись; смеялись и возчики, вносившие вещи В конце концов все были довольны: и Наташа, получившая отдельный уголок, и папа, установивший свой большой стол и шкаф так, как ему хотелось, и возчики, с которыми он все время шутил, и мама — потому что вокруг нее все были веселы.


Когда все было внесено и расставлено и возчики ушли, Наташа выбежала из комнаты и громко крикнула в пространство:

— Девочки! Выходите сюда!

Дверь прямо против Наташиной комнаты открылась, и на пороге появилась девочка с двумя светлыми косичками. Она остановилась, держась за ручку двери, и глядела на Наташу исподлобья большими глазами. И в тот же миг где-то хлопнула еще дверь, раздались быстрые шаги по коридору, и в прихожую выскочила еще девочка — круглолицая, темноглазая, с широким вздернутым носиком и большим веселым ртом.

— Это вы к нам въехали? Ты здесь жить будешь? А как тебя зовут? — спросила она, с любопытством разглядывая Наташу.

— Да, мы будем здесь жить. Я — Наташа. А ты?
— А я — Люся. Мы тоже недавно сюда переехали. А тебе сколько лет?

— Ровно через неделю будет двенадцать. А тебе?

— А мне двенадцать будет через одиннадцать месяцев. Я перехожу в четвертый класс. А ты?

— А я в пятый.

— А смотри-ка! Я ростом выше тебя. Давай померяемся! Перед зеркалом!

Девочки встали рядом и посмотрелись в зеркало.

— Точка в точку! — удивилась Наташа.

— Совсем одинаковые! — закричала Люся. — Катя! Иди сюда, стань рядом. Ты выше или ниже нас?

Девочка с косичками, смущенно улыбаясь, подошла и стала около Люси.

— И я такая же, — сказала она.

— Чудно-чудно-чудно! — Люся захлопала в ладоши. — Все три — как одна!

— Тебя зовут Катя? — спросила Наташа девочку с косичками.

Та молча кивнула головой.

— А тебе сколько лет?

— Ей только на днях исполнилось одиннадцать, и она в одном классе со мной, только я с ней не дружу, потому что она кислятина, — выпалила Люся одним духом. — А смотри-ка, — показала она пальцем в зеркало, — какие у тебя брови забавные, — точно птица крыльями размахнула. А у меня — смотри — бровей вовсе нет. А у Кати тоненькие-тоненькие. А ты отличница или нет?


— Я отличница, — сказала Наташа. — А ты?

— А я нет. А Катя тоже отличница. Она уроки долбит-долбит, а я так не могу. А ты знаешь, что у вас в комнате — балкон? Я на нем ни разу не была, а мне так хочется!

Наташа схватила девочек за руки.

— Пойдемте сейчас на балкон!

— Чудно-чудно-чудно! — И Люся запрыгала.

— А разве можно? — робко спросила Катя.

— Раз я зову, — значит, можно, — живо ответила Наташа. — Я же теперь хозяйка. Идемте!

И, держась за руки, они втроем вбежали в комнату. Дверь на балкон была раскрыта настежь, и там, облокотившись на перила, стояли Наташины родители.

— Мама! Папа! Вот мои девочки! — закричала Наташа, выталкивая Люсю и Катю перед собой в балконную дверь. Отец и мать оглянулись.

— Твои? — улыбнулась Софья Михайловна. А Леонтий Федорович протянул руку и, взяв в свою широкую ладонь руки обеих девочек, потряс их.

— Как здесь красиво! — воскликнула Наташа, оглядываясь во все стороны.

— Да! — откликнулась мать. — Хорошо!

— Ой! Как здесь чудно! — захлопала в ладоши Люся.

— А ты что же молчишь? Или не нравится? — обратился Леонтий Федорович к Кате и поднял за подбородок ее опущенную голову.

— Нравится, — прошептала Катя.

— И мне нравится, — сказал серьезно Леонтий Федорович. — Ширина-то улицы какая! И сплошной бульвар!

— А теперь пойдем, мы тебе всю квартиру покажем! — И Люся схватила Наташу за руку.

— Подожди, мне жалко уходить отсюда, — ответила Наташа.

* * *

Под вечер познакомились с остальными жильцами квартиры.

Первым вернулся домой старый доктор. Он был высокого роста и держался очень прямо, несмотря на свои семьдесят лет. У него была привычка быстрым движением головы откидывать назад свои густые и слегка вьющиеся длинные седые волосы. Во всей его фигуре и в лице с крупными и выразительными чертами было что-то благородное и гордое, но одет он был неряшливо.


Он вошел в прихожую в тот самый момент, когда вновь въехавшая семья разбирала поставленный в угол сундук. Люся и Катя стояли тут же.

— Здравствуйте, — приветливо сказал Леонтий Федорович, поднимаясь с корточек. — Вы, по-видимому, наш сосед? Мы только что сюда въехали.
— Здравствуйте, — очень вежливо, но холодно ответил доктор, протягивая всем по очереди руку и называя свою фамилию, но так невнятно, что Леонтий Федорович переспросил:

— Простите, — как?

Доктор повторил фамилию, но снова никто ее не разобрал. И сейчас же он неловко поклонился и поспешно ушел в свою комнату.

Люся прыснула со смеху.

— Это доктор, — заговорила она вполголоса. — Он всегда так говорит, что ничего не поймешь. Мы его и имени не знаем, его так все и называют — просто «доктор».

Леонтий Федорович пробормотал что-то невнятное, поразительно похоже передразнив доктора.

Все три девочки расхохотались, и тут Наташа увидела, что и Катя умеет смеяться весело и заразительно.

— Леня, — укоризненно сказала Софья Михайловна мужу, — нехорошо над стариком смеяться. У него такое славное лицо.

— А я и не смеюсь. Даже не улыбаюсь, — ответил муж и сделал подчеркнуто-серьезную физиономию.

В что время открылась дверь и вошла молодая женщина. Взглянув на нее, Наташа сразу поняла, что это Люсина мама, — до того мать и дочь были похожи друг на друга.

— Мама! — Люся бросилась навстречу и повисла на шее у матери. — У нас новые жильцы, и девочка, и я уже была у них на балконе, — тараторила она.

— Ну пусти же, пусти! — весело говорила мать. — Дай поздороваться. — И она с открытой улыбкой подошла к новым жильцам. Они представились друг другу.

— Это очень, очень хорошо, что вы к нам переехали! — сказала вошедшая.

— А вы почему думаете, что хорошо? — с деланной серьезностью спросил Леонтий Федорович. — Может быть, вам от нас житья не будет?

— Неправда, мама! Они чудные, чудные! — Люся прыгала около матери.


И снова открылась входная дверь, и вошел пожилой человек небольшого роста с кожаным чемоданчиком в руках.
— Новые жильцы? — обратился он к Кате, кивнув головой на приехавших.

— Да, дедушка, — сказала Катя.

— Здравствуйте! — Леонтий Федорович стоял над сундуком с ворохом белья в руках.

— Здравствуйте, — безразличным тоном сказал старик и снял кепку, обнажив совершенно лысую голову с бордюрчиком темных волос вокруг розовой лысины. — Катюшка! Обед готов?

— Готов, дедушка. Он в подушках, — ответила Катя.

— Идем есть.

Они ушли в свою комнату.

— Не будем вам мешать разбираться. Пойдем, Люся, я тебе чего-то принесла, — сказала Люсина мама, обняв дочку и увлекая ее в коридор.

— Я еще приду к тебе, Наташа! — крикнула Люся, оглядываясь.

* * *

Вечером все три девочки снова стояли на балконе и, опираясь локтями на перила, беседовали.

Вечер был ясный и тихий. Стоял конец июля. Белые ночи уже шли на убыль, и в сумеречном свете густая зелень деревьев казалась еще гуще и темнее. На фоне светлого неба четко выделялся силуэт старой церкви. Улица была полна народу, снизу доносился говор, смех, топот ног. Звенели трамваи, и их огни то и дело мелькали сквозь деревья.

— Как красиво! — сказала Наташа. — Когда я буду художницей, я нарисую это.

— А ты будешь художницей? — живо спросила Люся.

— Непременно! Я очень люблю рисовать.

— И я! — воскликнула Люся. — Я очень люблю, только у меня плохо выходит. У меня терпения не хватает. И вышивать тоже. .. Знаешь, мы с мамой в цирке были, и там такой смешной слон! — Она расхохоталась. — Понимаешь, он танцевал!

— Люся, знаешь, на кого ты, по-моему, похожа? — спросила Наташа.

— Знаю! На маму!

— Нет, не лицом, а вообще?

— На кого?

— На обезьян из «Маугли». Они вот тоже так: начнут одно и сразу забудут, и бросят, и сейчас же за другое принимаются. Так и ты, когда говоришь.


— Из какой это маугли?

— Не «из какой», а «из какого». Ты не читала «Маугли»? Это же так интересно! — сказала Наташа. — У меня есть эта книжка.

— Ты дашь мне почитать? Она толстая?

— Конечно, дам. Книжка толстая; я тоже люблю толстые книги.

— Лучше дай сначала мне, — попросила Катя, — а то Люся очень долго читает. А я скоро прочту.

— Вот еще! — рассердилась Люся и даже топнула ногой. — Я первая попросила!

— Подождите, девочки! Я придумала, — закричала Наташа, — я дам эту книжку Кате, а тебе, Люся, дам другую какую-нибудь, поменьше, у меня книжек много. А когда Катя прочтет, можешь взять и читать, сколько хочешь.

Люся надулась. Наташа посмотрела на нее сбоку и сделала вид, что не замечает этого. Катя слегка покраснела от удовольствия и повторила:

— Я скоро прочту.

Но Люся долго сердиться не умела.

— А какой твой папа чудный! Такой смешной! — рассмеялась она вдруг.

— Совсем папа не смешной! — возмутилась Наташа. — Он так много знает. Мы с ним почти каждое воскресенье ходим куда-нибудь.

— В кино?! — воскликнула Люся.

— Да нет, не только в кино. Мы с ним ходим в музеи. Он мне показывает разные места в Ленинграде, рассказывает, где что произошло...

— Как интересно! — прошептала Катя.

— А мы с мамой каждое воскресенье в кино ходим, — перебила Люся, — или в цирк. Я ужасно люблю цирк!

— Да, цирк и я люблю, — сказала Наташа. — А ты, Катя?

— Я... никогда там не была, — тихо проговорила Катя и потупилась.

— Она только все читает да уроки долбит. — Люся передернула плечами. — Ее дедушка такой уж... никуда ее не поведет. Он ее, верно, не любит! А моя мама мне все-все позволяет, и мне от нее никогда не попадает...

— Мой дедушка очень хороший и... и любит меня, — неожиданно громко сказала Катя и вся выпрямилась, — а только он очень много работает, и ему некогда...


— А твои папа и мама где? — спросила Наташа.

— Умерли. Я их и не помню, — снова совсем тихо сказала Катя.

— Так вы только вдвоем с дедушкой и живете?

— Да. У меня есть еще брат Вася, он тоже будет художником, в Академии художеств учится. Только он живет не с нами, а в общежитии.

— И у меня братишка есть, — сказала Наташа. — Ему скоро три года будет. Такой забавный!

— А где же он? А как его зовут? А он уже хорошо говорит? — забросали Наташу вопросами Катя и Люся.

— Его назвали Иваном, а я его почему-то прозвала Тотиком. Так и пошло — Тотик и Тотик. Он сейчас у бабушки под Лугой, но на зиму мы его сюда возьмем.

— Как чудно! Я так люблю маленьких! — вскричала Люся.

— Наташа, иди чай пить, — позвала из комнаты Софья Михайловна, — да и спать пора ложиться.

Девочки простились и разошлись — каждая к себе.

* * *

На другой день, когда никого из старших не было дома, Люся и Катя показывала Наташе квартиру во всех подробностях. Прямо из прихожей шел короткий и очень широкий коридор.

— Девочки! — воскликнула Наташа, быстрым взглядом окидывая его. — Ведь это же целая комната! Тут можно хорошую лампочку ввинтить и стол посередине поставить, и — давайте! — это будет наша комната! Нас всех трех! Мы тут будем читать, играть, уроки готовить!

Люся запрыгала от радости.

— А ведь и правда, — улыбнулась Катя. — Вечером мой дедушка отдыхает, и Люсина мама тоже...

— А мой папа придет из своего института — отдыхает, а по вечерам тоже работает; он диктует маме ученое сочинение, а она пишет на машинке, и им мешать нельзя, — перебила Наташа. — Здесь мы никому мешать не будем. Назовем мы эту комнату... знаете как? .. Как в «Детстве и Отрочестве» — «Классная»! Хорошо?

— Хорошо! Хорошо! — Люся подхватила Наташу за плечи и закружила по всему коридору.

Перед кухней была крошечная темная проходная комнатка, вся левая сторона которой была отделена занавеской.


— А там что? — спросила Наташа.

— А там такой закуток, там сундуки стоят и всякое старье. — Люся отдернула занавеску. — Знаешь, когда у меня задача не выходит, я сюда поплакать убегаю, чтоб мама не видела.

— Как?!. И ты?!. — вырвалось у Кати.

Люся быстро повернулась к ней.

— Ты разве тоже сюда ходишь плакать? У тебя задачи разве когда-нибудь не выходят?

Катя нахмурилась.

— Не только же о задачах... — пробормотала она и умолкла.

Наташа зашла за занавеску и сразу уселась с ногами на сундуке в углу.

— Девочки! Да тут очень уютно! — Она подвинулась в самый угол и хлопнула рядом с собой ладонью по сундуку. — Садитесь! Тут вовсе не только плакать! Тут как раз такое местечко, — сидеть вместе и разговаривать о самых интересных вещах. Катя! Задвинь занавеску!

В закуток проникал лишь слабый свет из стеклянной двери в кухню. Когда Катя задвинула занавеску, стало совсем темно.

— Где же вы? — Катя нащупывала руками подруг.

— Ой, не хватай меня за коленки! Щекотно! — завизжала Люся.

— Иди сюда! — Наташа поймала в темноте Катину руку и потянула к себе. — Люся, ты подвинься! Катя, садись здесь в угол, а я буду в серёдке. Ну разве тут не хорошо?

— Очень хорошо! — прошептала Катя и слегка прижалась плечом к Наташе.

— Только темно-о-о, — протянула Люся. — Я не люблю, когда темно. Когда я плакать сюда прихожу, всегда щелочку в занавеске оставлю, чтоб свет видеть.

— Вот как раз и интересно страшные истории в темноте рассказывать! — с увлечением заговорила Наташа. — Так дух захватывает, сожмешься вся и думаешь: «Ну, что дальше?.. Что дальше?» Знаете, мы часто сумерничаем с папой и с мамой... Заберемся с ногами на тахту, — видели у нас? И папа рассказывает. Ой, как он хорошо умеет рассказывать!.. И вот иногда страшное что-нибудь, — я больше всего люблю. Вот он недавно «Майскую ночь», «Страшную месть»...

— Это Гоголя? — перебила Катя. — Я читала.

— И вот, — продолжала Наташа, — слушаешь, а в комнате все темнеет; прижмешься к папе и боишься глаза открыть, — вдруг что-нибудь привидится...

— Ой, не говори, мне и сейчас страшно! — закричала Люся и, соскочив с сундука, отдернула занавеску.

Наташа расхохоталась:

— Ну и трусиха же ты!.. Нет, девочки, правда, пусть это будет наша вторая комната. Это будет «разговорка», хорошо? Ну, пошли смотреть дальше...

В очень просторной и светлой комнате Люси Наташа с любопытством огляделась вокруг.

— Это у вас всегда такой кавардак? — спросила она.

Казалось, что хозяева собрались переезжать и занялись разборкой вещей. На столе валялись учебники и тетради вперемешку с недоштопанными чулками, каким-то начатым вышиваньем, тарелкой с бутербродами. На спинке одной из кроватей висели смятые блузки, юбки, на спинке стула — чистое полотенце рядом с грязным фартуком.

— Нет, — Люся живо затрясла головой, — совсем не всегда. По воскресеньям мама такой порядок наводит, такой... Прямо смотреть красиво! А в будние дни ей некогда: придет с работы, еще обед разогреть надо, да и на завтра сготовить...

— «Мама»! — воскликнула Наташа. — А ты-то сама разве прибрать не можешь?

— Нет! — весело ответила Люся. — Мне и мама всегда говорит: «Ты, Люська, лучше уж не прибирай, а то после твоей уборки ничего не найдешь».

— А мне бы попало от мамы, если бы я такой беспорядок в комнате устроила, — сказала Наташа. — Ну, а теперь пойдем к тебе, Катя.

В комнате у Кати был полный порядок. Две кровати под белоснежными покрывалами, в середине небольшой обеденный стол с чистой клеенкой, и перед каждым из двух окон еще по столу.

— Это вот мой стол, а это дедушкин, — пояснила Катя. На Катином столе были аккуратно сложены стопочки тетрадей и книги.

— Это всё твои книжки? — заинтересовалась Наташа.

— Мои! — с гордостью сказала Катя. — Мне дедушка всегда книжки дарит.


Дедушкин стол был буквально заполнен самыми разнообразными инструментами. Все они лежали в строгом порядке.

— Твой дедушка что делает? — спросила Наташа.

— Работает на Балтийском заводе мастером. Он слесарь, — сказала Катя.

— Какие интересные штуки! Это что такое? — Наташа взяла в руки какой-то очень сложный инструмент и стала его разглядывать.

— Не знаю. Всех названий не помню, — тихо произнесла Катя и покраснела.

— А это что? — Люся схватила другой инструмент.

— Девочки... — растерянно заговорила Катя, — не надо трогать дедушкиных вещей. Он их как-то настраивает, и легко испортить...

Наташа поспешно положила инструмент обратно.

— Ой, как Катька своего дедушку боится! — рассмеялась Люся, бросая инструмент на стол, — смотри, Наташа, она даже вся красная от страху... Струсила...

— Да! И струсила! — Катя высоко подняла голову, и глаза ее заблестели. — Не что дедушка рассердится, а что вы инструменты испортите. Их все дедушка сам сделал, и придумал сам, и его на заводе много раз премировали, — так он хорошо изобретает. И он их бережет, и я берегу, и не надо их трогать! Я потому... никого и не зову к нам...

— Пойдем, Наташа, лучше ко мне; у меня все можно трогать! — Люся потащила Наташу за руку.

— Нет, — сказала Наташа, — теперь пойдемте ко мне; я вам свои открытки покажу. У меня их много. Снимки с хороших картин в музеях, виды Ленинграда...

* * *

Наташины родители нашли очень удачной ее мысль устроить в широком коридоре комнату для занятий девочек. Коридор был полутемный, но ведь заниматься в нем предполагалось все равно по вечерам. Днем освещался он полукруглым окном над всегда закрытой дверью в комнату доктора, и в солнечные дни там было почти совсем светло. Вечером горела в нем маленькая лампочка под самым потолком. Придя с работы, Леонтий Федорович собственноручно удлинил шнур и ввинтил сильную лампочку. Очень кстати нашелся у Анны Николаевны — Люсиной мамы — и лишний стол, вынесенный за ненадобностью в сарай. Стол был водворен посреди комнаты, прямо под лампочкой. Девочки живо смастерили под руководством Софьи Михайловны большой красивый абажур из пестрого сатина; вокруг стола появились стулья, и вчерашний пустой и скучный коридор вдруг преобразился в уютную комнатку.


Все три девочки были в восторге. Одобрительно отнеслись и взрослые.

— Молодец, Наташка, что придумала это! — сказал Леонтий Федорович. — Теперь хоть меня совесть мучить не будет, что я по вечерам тебя свободы лишаю.

— И я за вас обоих рада, — прибавила Софья Михайловна.

Анна Николаевна — совсем как дочка — воскликнула:

— Чудно! Чудно! — и обещала со следующей получки купить на стол красивую клеенку.

Яков Иванович — Катин дедушка, — вернувшись домой уже вечером, когда все три девочки сидели за столом, освещенные яркой лампой, и весело беседовали, — приоткрыл дверь, заглянул к ним и одобрительно произнес:

— Ну-ну! — И ушел в свою комнату.

Как отнесся доктор, никто не разобрал. Он пришел домой в тот момент, когда к столу девочек подсели Наташины родители. Все вместе горячо обсуждали вопрос, не совместить ли Наташино рождение с новосельем и не справлять ли его именно за этим столом.

В эту минуту и вошел доктор. Он сразу остановился от неожиданности, но сейчас же, как ни в чем не бывало, направился к двери в свою комнату.

Софья Михайловна растерянно посмотрела на его спину, когда он всовывал ключ, и шепнула мужу:

— А об нем-то мы и забыли...

— Доктор! — окликнула она.

Доктор оглянулся.

— Что вам угодно?

— Доктор, — заговорила она, — вы нас простите, что мы распорядились этим помещением, не поговорив с вами.

— О, пожалуйста, — вежливо, но холодно ответил доктор и скрылся за дверью.

— Он какой-то странный, — задумчиво произнесла Софья Михайловна. — Кто его знает, что у него на душе, но он, видимо, очень одинок. А что на свете может быть страшнее одинокой старости?

— Если человек одинок, — сказал Леонтий Федорович, — он сам в этом виноват.

— Верно, Леня, — кивнула Софья Михайловна головой. — Но ты же юрист и должен помнить, что даже преступника никогда не осуждают, не выслушав его.

Леонтий Федорович встал и обнял жену за плечи. — Ты права. Ты всегда права, умница моя. Ну, а теперь пойдем работать..



следующая страница >>